Сочинение на тему история моего знакомства с гоголем

С.Т. Аксаков. История моего знакомства с Гоголем

сочинение на тему история моего знакомства с гоголем

Теперь по хронологическому порядку следует мое письмо к Гоголю от 6 ваших сочинений задержан, перемаран и вновь должен быть напечатан (все . История моего знакомства с Гоголем.— М: ЛИБРОКОМ, В третий том собрания сочинений вошли воспоминания писателя. Сочинение Письмо Николаю Васильевичу Гоголю Также, мои современники наивно полагают, что современная история взяла свое Конспект урока литературы в 7 классе по теме «Особенности строения сонета. знакомство ребят с творчеством Гоголя лишь к одному моему письму.

Его письма первой половины х годов наполнены просьбами о присылке книг по богословию, истории Церкви, русским древностям. Друзья и знакомые шлют ему творения святых отцов, издаваемые Московской Духовной академией, сочинения святителя Тихона Задонского, святителя Димитрия Ростовского, епископа Харьковского Иннокентия известного проповедника и духовного писателяномера журнала "Христианское Чтение".

Присланное Николаем Языковым "Добротолюбие" собрание аскетических писаний на церковнославянском языке стало для Гоголя одной из самых насущных книг. Не обходит он и западного богословия, читая, в частности, Жака Боссюэ и Фому Аквинского, а также традиционно приписываемую Фоме Кемпийскому книгу "О подражании Иисусу Христу".

В "Авторской исповеди" Гоголь писал об этой эпохе своей жизни: Книги законодателей, душеведцев и наблюдателей за природой человека стали моим чтением. Все, где только выражалось познанье людей и души человека, от исповеди светского человека до исповеди анахорета и пустынника, меня занимало, и на этой дороге, нечувствительно, почти сам не ведая как, я пришел ко Христу, увидевши, что в Нем ключ к душе человека Эта рукопись дошла до нас в двух копиях, хранящихся ныне в Национальной научной библиотеке Академии наук Украины.

Помимо древних отцов - Иоанна Златоуста, Василия Великого, Ефрема Сирина, Григория Нисского, Иоанна Дамаскина, Кирилла Александрийского и других - в этом сборнике содержатся также отрывки из сочинений современных Гоголю духовных писателей: Такого же рода, но меньшего объема сборник собственноручный и отчасти повторяющий первый хранится в Российской государственной библиотеке в Москве.

Гоголь старался и своих светских друзей приучить к непраздному препровождению времени. Тогда же у Гоголя появляется потребность глубже войти в молитвенный опыт Церкви.

В письме к Сергею Тимофеевичу Аксакову из Рима от 18 марта н. Результатом этой духовной жажды явилась толстая тетрадь около ста листов переписанных Гоголем из служебных Миней церковных песней и канонов ныне хранится в Рукописном отделе Пушкинского Дома.

Эти выписки Гоголь делал не только для духовного самообразования, но и для предполагаемых писательских целей. В статье "В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность" он, в частности, замечал: Как явствует из содержания тетради, он внимательно прочел Минеи за полгода - с сентября по февраль - и сделал выдержки на каждый день.

Такой метод чтения Гоголя - с выписками - можно назвать "келейным", - им традиционно пользовались, например, многие монахи. Его смысл - уяснение сложных, не поддающихся точному пониманию с первого раза духовных вопросов. К тому же, переезжая с места на место, Гоголь не мог возить с собой много книг и имел при себе лишь свою компактную походную библиотеку - рукописные сборники. Как видим, Гоголь не ограничился выписками из святых отцов, - работал и с богослужебными текстами.

Православное богослужение заключает в себе все богословие. Гоголь, кажется, открыл это для себя раньше многих, - таким образом он припадал духом к самому авторитетному источнику знания. Сохранившиеся тетради свидетельствуют о том, что Гоголю хорошо известна была христианская книжность.

Судя по всему, он искал путей к тому, чтобы стать духовным писателем в собственном смысле этого слова. Духовная, церковная литература по форме имеет ряд отличий от литературы светской, хотя между этими видами словесности имеются некоторые общие приемы, в том числе и художественные. Но духовное творчество имеет строго определенную цель, направленную к объяснению смысла жизни по христианскому вероучению.

Такое творчество основывается на Священном Писании и имеет определенные признаки. Писатель, взявшийся решать вопросы сокровенной жизни "внутреннего человека", сам должен быть православным христианином; он должен иметь благословение на свои труды от архиерея или священника.

Он обязан также основательно знать предшествующую традицию церковной литературы, а она корнями уходит в Святое Евангелие - источник духовного слова, резко отличающийся по своей направленности от основы, породившей художественную литературу во всем разнообразии ее проявлений.

Наконец, для церковного писателя необходима живая вера в Промысл Божий, в то, что во Вселенной все совершается по непостижимому замыслу ее Создателя.

В своем позднем творчестве Гоголь приблизился именно к такому пониманию целей литературы. В Ницце он написал для своих друзей два духовно-нравственных сочинения, которыми они должны были руководствоваться в повседневной жизни, - "Правило жития в мире" и "О тех душевных расположениях и недостатках наших, которые производят в нас смущение и мешают нам пребывать в спокойном состоянии".

Проект по литературе "Н.В.Гоголь о русском и украинском единстве" (10 класс)

Покинув Ниццу в марте года, Гоголь напоминает графине Луизе Карловне Виельгорской, обращаясь одновременно ко всей семье: Исполнили ли вы это обещание?

Не пренебрегайте никак этими правилами, они все истекли из душевного опыта, подтверждены святыми примерами, и потому примите их как повеление Самого Бога". Эту попытку духовного наставления можно представить себе как подступ к "Выбранным местам из переписки с друзьями" - в этих "правилах" содержатся многие идеи будущей книги.

Здесь Гоголь открыл новый для себя жанр, близкий к традиции святоотеческой литературы. Суть творческого развития Гоголя заключается в том, что от чисто художественных произведений, где литургическая, церковная тема была как бы в подтексте, он переходит к ней непосредственно в "Размышлениях о Божественной Литургии", сочинениях, подобных "Правилу жития в мире" собственно духовная прозаи в публицистике "Выбранных мест из переписки с друзьями".

К новым жанрам позднего творчества Гоголя можно отнести и составленные им молитвы, а также систематизированные выписки из творений святых отцов и учителей Церкви - труды, характерные скорее для такого писателя-аскета, каким был, например, святитель Игнатий Брянчаниновчем для светского литератора.

Молитвы Гоголя, написанные во второй половине х годов, свидетельствуют о его богатом молитвенном опыте и глубокой воцерковленности его сознания. Формальное выписывание - без живой веры в Бога и без послушания церковным правилам - не дало бы того сплава народного и церковного в стилистике прозы Гоголя, которая благодаря этому отличается высокой духовностью.

Гоголь стремился выработать такой стиль, в котором сливались бы стихии церковнославянского и народного языка.

Это подтверждается и собранными им "Материалами для словаря русского языка", где представлены слова и диалектные и церковнославянские. По Гоголю, характерное свойство русского языка - "самые смелые переходы от возвышенного до простого в одной и той же речи".

При этом он подчеркивал, что под русским языком разумеет "не тот язык, который изворачивается теперь в житейском обиходе, и не книжный язык, и не язык, образовавшийся во время всяких злоупотреблений наших, но тот истинно русский язык, который незримо носится по всей Русской земле, несмотря на чужеземствованье наше в земле своей, который еще не прикасается к делу жизни нашей, но, однако ж, все слышат, что он истинно русский язык".

Эти мысли легли в основу характеристики Гоголем русского языка в статье "В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность", которую по праву можно назвать эстетическим манифестом писателя.

Приобретая драгоценный опыт, он стремился поделиться им с друзьями-писателями, например, Николаем Языковым, которому писал 8 июля н. Это чтение покажется тебе трудно и утомительно, примись за него, как рыбак, с карандашом в руке, читай скоро и бегло и останавливайся только там, где поразит тебя величавое, нежданное слово или оборот, записывай и отмечай их себе в материал.

Клянусь, это будет дверью на ту великую дорогу, на которую ты выдешь! Лира твоя наберется там неслыханных миром звуков и, может быть, тронет те струны, для которых она дана тебе Богом". Параллельно с новыми сочинениями Гоголь трудится над вторым томом "Мертвых душ". Писание, однако, подвигалось медленно.

Продолжение поэмы он не мыслит теперь без предварительного воспитания своей души. А в июле года отвечал Николаю Языкову на его запрос: И пишутся и не пишутся Я иду вперед - идет и сочинение, я остановился - нейдет и сочинение".

Одним из самых трудных в жизни Гоголя был год й. Его письма этой поры полны жалоб на ухудшающееся здоровье. Мнения европейских врачей, к которым обращался Гоголь по поводу своей болезни, были разноречивы. Сам он был склонен приписывать свой недуг нервическому расстройству и утешение находил только в мысли, что "наше выздоровление в руках Божиих, а не в руках докторов и не в руках каких-либо медицинских средств".

Болезнь осложнялась подавленным душевным состоянием: Измученный недомоганиями, Гоголь переезжает из города в город в поисках спасительного лечения и душевного успокоения. В начале года он живет во Франкфурте у Василия Андреевича Жуковского, в середине января едет в Париж к графу Александру Петровичу Толстому, затем снова возвращается во Франкфурт к Жуковскому, в мае - июне лечится на водах в Гомбурге, в конце июня приезжает в Веймар, потом - Берлин, Дрезден, Карлсбад Болезненность его усугублялась тем, что он "хотел насильно заставить писать себя", тогда как душа его "была не готова" к.

Итак, в январе - феврале года Гоголь - в Париже у графа Толстого. Об этом времени он писал Николаю Языкову: Такому образу жизни соответствует и характер его занятий: При этом Гоголь пользовался книгами из библиотеки настоятеля русской посольской церкви в Париже протоиерея Димитрия Вершинского, бывшего профессора Петербургской Духовной академии, знатока святоотеческой письменности. В ту пору он работал над своим главным сочинением - "Месяцесловом Православно-Кафолической Восточной Церкви" - одним из первых научных трудов по литургике.

В бумагах Гоголя сохранились две небольшие тетрадки, куда он внес крупным красивым почерком выписки на греческом и латинском языках из чина Литургии святителя Иоанна Златоуста. Полный текст его латинского перевода был списан для Гоголя неустановленным лицом по предположению академика Тихонравова на основании почерка - лицом духовного звания. Эта тетрадь из десяти листов почтовой бумаги большого формата также сохранилась в бумагах писателя.

В богословских занятиях Гоголю помогал отставной учитель-эллинист Федор Беляев, хорошо знавший церковнославянский язык и латынь. Он жил с года за границей в качестве наставника в одном из русских семейств.

В память этой совместной работы Гоголь подарил ему греческий "Евхологион" сборник молитв для церковного богослуженияизданный в Риме в году, с надписью: Февраль 26, год ". В свою очередь Беляев собственноручно списал в тетрадку небольшого формата греческий текст Литургии святителя Василия Великого с параллельным латинским переводом и на последней странице сделал дарственную надпись славянской вязью: Марта 16 дня года".

Почти ежедневные посещения церковных служб создавали у Гоголя высокое духовное настроение. В связи с этим он писал 24 февраля н.

Обратившись к церковному слову, Гоголь стремился привлечь к нему и. Так, тот же Беляев писал ему 20 марта н. Без вас я бы не был деятельным в подобном чтении, а имея его только в виду, все бы откладывал, по моему обыкновению, в дальний ящик".

В Париже Гоголь работает над книгой о Божественной Литургии, оставшейся незавершенной и увидевшей свет только после его смерти. Цель этого духовно-просветительского труда, как ее определил сам Гоголь, - "показать, в какой полноте и внутренней глубокой связи совершается наша Литургия, юношам и людям, еще начинающим, еще мало ознакомленным с ее значением".

Однако стремление к постижению сокровенного смысла Божественной Литургии возникло у Гоголя не в это время, а гораздо раньше. Осенью года он писал матери из Гастейна: Если вы почувствуете, что слово ваше нашло доступ к сердцу страждущего душою, тогда идите с ним прямо в церковь и выслушайте Божественную Литургию. Как прохладный лес среди палящих степей, тогда примет его молитва под сень свою". Эта вера во всеразрешающую силу литургической молитвы вызревала у Гоголя постепенно и после нескольких лет заграничных странствий и душевных тревог вылилась в желание передать другим накопленный опыт.

Для всякого, кто только хочет идти вперед и становиться лучше, - писал он в Заключении своей книги, - необходимо частое, сколько можно, посещенье Божественной Литургии и внимательное слушанье: И если общество еще не совершенно распалось, если люди не дышат полною, непримиримой ненавистью между собою, то сокровенная причина тому есть Божественная Литургия, напоминающая человеку о святой, небесной любви к брату".

К весне года болезнь Гоголя усилилась. О его физическом и душевном состоянии свидетельствует отец Иоанн Базаров, в ту пору настоятель вновь учрежденной русской домовой церкви в Висбадене. В середине апреля н. Отец Иоанн застал его на ногах. На вопрос, почему он считает свое положение столь опасным, Гоголь протянул руки и сказал: Будучи в доме священника, в кабинете хозяина, Гоголь по своей всегдашней привычке рассматривал его библиотеку.

Увидев свои книги, он воскликнул чуть ли не с испугом: И эти несчастные попали в вашу библиотеку! На дорогах Европы продолжение В конце июня - начале июля н. Как бы предчувствуя смерть, Гоголь пишет духовное завещание, впоследствии включенное в книгу "Выбранные места из переписки с друзьями", и сжигает рукопись второго тома.

О самом сожжении мы почти не имеем других сведений, кроме сообщенных Гоголем в последнем из "Четырех писем к разным лицам по поводу "Мертвых душ", напечатанных в той же книге: В этом же письме Гоголь указал и на причины сожжения: Бывает время, когда нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бывает время, что даже вовсе не следует говорить о высоком и прекрасном, не показавши тут же ясно, как день, путей и дорог к нему для всякого".

Была ли сожженная рукопись законченной? Автор хорошо знакомого исследователям дневника о пребывании Гоголя в Одессе, долгое время считавшаяся неизвестной на самом деле - Екатерина Александровна Хитровопередает разговор одной дамы с Гоголем в январе годаспросившей его, скоро ли выйдет окончание "Мертвых душ". На что он ответил: Академик Николай Тихонравов приурочивает сожжение второго тома к началу июля года.

Основанием для этого служат прежде всего слова самого Гоголя: Этим же временем датирует Тихонравов и "Завещание" Гоголя, составленное, по собственному признанию писателя, в тот момент, когда он был тяжело болен и смерть была уже близка. В несомненной связи с сожжением второго тома и написанием "Завещания" находится и попытка Гоголя в конце июня - начале июля н. Об этом рассказывает в своих записках Марфа Степановна Сабинина - дочь веймарского православного священника Стефана Сабинина.

На другой день они пришли к отцу, и я в первый и последний раз видела знаменитого писателя. Он был небольшого роста и очень худощав; его узкая голова имела своеобразную форму - френолог бы сказал, что выдаются религиозность и упрямство. Светлые волосы висели прямыми прядями вокруг головы. Лоб его, как будто подавшийся назад, всего больше выступал над глазами, которые были длинноватые и зорко смотрели; нос сгорбленный, очень длинный и худой, а тонкие губы имели сатирическую улыбку.

Гоголь был очень нервный, движения его были живые и угловатые, и он не сидел долго на одном месте: Он приехал в Веймар, чтобы поговорить с моим отцом о своем желании поступить в монастырь. Видя его болезненное состояние, следствием которого было ипохондрическое настроение духа, отец отговаривал его и убедил не принимать окончательного решения.

Вообще Гоголь мало говорил, оживлялся только когда говорил, а то все сидел в раздумье. Он попросил меня сыграть ему Шопена; помню только, что я играла. Моей матери он подарил хромолитографию - вид Брюлевской террасы ; она наклеила этот вид в свой альбом и попросила Гоголя подписаться под. Он долго ходил по комнате, наконец сел к столу и написал: Он исповедовался вечером накануне своего отъезда, и исповедь его длилась очень долго.

После Святого Причастия он и его спутник сейчас же отправились в дальнейший путь в Россию, пробыв в Веймаре пять дней". Почему именно к протоиерею Стефану Сабинину обратился Гоголь по такому важному для себя вопросу? Разумеется, круг русских православных священников в Европе был довольно ограничен, но у Гоголя были, видимо, и особые причины для. Незаурядная личность отца Стефана, человека огромной эрудиции, была широко известна как в Европе, где он прожил большую часть жизни, так и в России, связь с которой у него никогда не прерывалась.

Стефан Карпович Сабинин происходил из рода Сусаниных его предок женился на дочери русского национального героя Ивана Сусанина Антониде. Он родился в году в семье бедного дьячка села Болота Воронежской губернии; окончил местное Духовное училище и гимназию, позднее преподавал в ней иностранные и древние языки имея к ним исключительную способностьа после окончания курса в Петербургской Духовной академии был оставлен в.

В году Сабинин получил место священника при русской дипломатической миссии в Копенгагене и более четырнадцати лет прожил в Дании.

сочинение на тему история моего знакомства с гоголем

Круг его занятий был необычайно широк: Он перевел Библию на русский язык со своими комментариями, составил первый в России Библейский лексикон как и многие другие сочинения и переводы Сабинина, этот труд остался в рукописи и, очевидно, утраченнаписал исландскую грамматику и несколько работ по сагам, печатал статьи по русской филологии и русским древностям в отечественных журналах и исторических сборниках, издаваемых профессором Московского университета Михаилом Погодиным.

Постоянный корреспондент Петербургской Духовной академии, действительный член Королевского Общества северных антиквариев, Общества истории и древностей российских и ряда других, протоиерей Стефан Сабинин состоял в переписке со многими учеными и литераторами: В году отец Стефан был переведен в Веймар и назначен духовником гросгерцогини Марии Павловны старшей сестры Императора Николая Павловича.

Он стал настоятелем русской православной домовой церкви Святой Марии Магдалины. В Веймаре у него останавливались многие деятели русской культуры: Следует особо подчеркнуть общение отца Стефана с людьми из ближайшего окружения Гоголя: Учитывая все это, нетрудно понять причины обращения к нему Гоголя. Вполне подходила отцу Стефану и его жена Александра Тимофеевна, дочь петербургского протоиерея Тимофея Вещезерова. Старшая дочь Марфа писала о матери в своих записках: Александра Тимофеевна и сама занималась переводами, в частности, перевела в стихах "Торквато Тассо" Гете.

К тому же она имела незаурядный талант живописца и за одну из своих картин получила медаль Академии художеств. Дом Сабининых в Веймаре был своеобразным культурным центром: Погодин оставил описание своей первой встречи с этим семейством: Столько образованности, любознательности, вкуса нашел я во всем семействе, сколько мудрено найти у какого-нибудь русского князя или графа У Сабининых было одиннадцать детей, и все они отличались разнообразными талантами.

Но, пожалуй, наиболее выделялась Марфа Степановна, автор цитированных записок - одна из замечательных русских женщин ХIХ века. Она обладала великолепным голосом и музыкальными способностями, позволившими ей в двенадцать лет стать членом музыкального кружка, основанного в Веймаре Великой княгиней Марией Александровной. Юная Марфа брала уроки у лучших немецких профессоров, участвовала в благотворительных концертах и даже составила свой собственный хор.

Успехи ее были столь поразительны, что Ференц Лист предложил заниматься с. Великий композитор был близок с семьей Сабининых, а Марфа виртуозная пианистка стала лучшей его ученицей. Впоследствии она писала о Листе: В году Марфа вместе с матерью впервые поехала в Россию. В Москве и Петербурге она дала несколько концертов, имевших блестящий успех. В году Императрица Мария Александровна пригласила Сабинину через фрейлину Анну Федоровну Тютчеву, дочь поэта преподавательницей музыки и воспитательницей к своей дочери, Великой княжне Марии Александровне.

Марфа Степановна пробыла при дворе восемь лет, часто играла во дворце, но была лишена возможности выступать с публичными концертами: Полнее всего личность Марфы Степановны выразилась в ее общественном служении. Вместе со своей подругой баронессой Марией Петровной Фредерикс Сабинина была одной из основательниц Общества Красного Креста в России первые годы оно носило название "Общество попечения о раненых и больных воинах".

Обе были избраны пожизненно почетными членами Общества. Во время франко-прусской войны - годов и освободительных войн балканских народов против турецкого ига Марфа Степановна организовывала лазареты, эвакуацию раненых. В мирное время она также занималась устройством больниц; став монахиней, возглавляла общину сестер милосердия Святого Благовещения в Крыму. В году перед отъездом в Сербию епископ Таврический Гурий Карпов возложил на нее настоятельский крест.

Сабинина была награждена многими орденами и медалями. Последние годы она провела уединенно в Крыму: Записки Марфы Сабининой опубликованы в "Русском Архиве" в - годах. К написанию их ее побуждал сам издатель и редактор журнала Петр Бартенев, что явствует из письма Сабининой к нему в мае года ныне хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства: Если я буду в силах писать, услышите обо мне".

В основу записок Сабининой положены дневниковые записи, а они как источник предпочтительнее мемуаров, написанных много лет спустя. Хотя Марфе во время ее первой и единственной встречи с Гоголем было только четырнадцать лет, мы можем отнестись к ее воспоминаниям с полным доверием.

Необыкновенно ярок и психологически убедителен оставленный ею портрет Гоголя.

сочинение на тему история моего знакомства с гоголем

Манера его поведения, о которой говорит Сабинина, отмечалась и другими мемуаристами, в частности тем же протоиереем Иоанном Базаровым: Запись в альбом матери: В дневниковой записи Марфы Сабининой есть и неточность.

По ее словам, Гоголь и его спутник отправились из Веймара в Россию. На самом деле Гоголь держал путь в Берлин и по дороге туда заехал в Галле, чтобы встретиться с местным врачом, как советовал ему отец Стефан. Это следует из письма Гоголя к Жуковскому от 14 июля н. Начиная от жизни и заканчивая смертью. Погружаясь в Ваш искусно созданный мир, забываешь, что нас разделяют два долгих и мучительных по своей сути столетия.

Взять хотя бы произведение, с которым мы знакомимся еще в раннем детстве, благодаря отечественной мультипликации. Оно оживает каждый раз, как только мы соприкасаемся с Вашим произведением. Будь то кинофильм или постановка местного театра, все без исключения вызывает искорку тепла в наших сердцах.

Сочинение: Письмо Гоголю

Пусть на короткое время, но Вам раз за разом удается отправить читателя в чудесный мир Вашего творчества. Канули в лету многие слова, предметы обихода, но сущность произведения, а именно типологии характеров и их взаимоотношения, неизменно. В качестве подарка уже ни одна современная девушка не попросит черевички как у самой царицы, на их смену пришли современные гаджеты. Но их присутствие, как и наличие черевичек — далеко не залог счастливой жизни.

Счастлив тот, кто это понимает и убога жизнь того, кто ставит это целью своего существования по-другому этот процесс не назвать. Всё, Николай Васильевич, всё без исключения, образы и идеи Ваши бессмертны, современны и точны. И те же трагедии жизни чиновников и их жен, помещиков, крепостных крестьян — неисчерпаемы по своему смыслу. Но обещания Гоголя в этом роде были весьма неверны; в тот же самый вечер, но так поздно, что все уже легли спать, Гоголь приезжал сам, взял свой мешок и еще кое-что и сказал человеку, что пришлет за остальными вещами; но где живет, не сказал.

На другой день я поехал его отыскивать, но не успел отыскать. По множеству моих разъездов я не успел побывать у Плетнева, а у Жуковского Гоголя не оказалось. Наконец, 3 ноября я был у Гоголя. Он только что переехал к Жуковскому и обещал на другой день, то есть 4-го, приехать обедать к.

Он очень мне обрадовался, но казался чем-то смущенным и уже не походил на прежнего, дорожного Гоголя. Он развеселился несколько, говоря, что возьмет своих сестер и опять вместе с нами поедет в Москву; хотел немедленно, как только можно будет переехать через Неву, повезти нас в Патриотический институт, чтоб познакомить с своими сестрами.

Он не остался у нас обедать, потому что за ним прислал Жуковский. Я познакомил его с моими хозяевами. Гоголь всем не очень понравился, даже Машеньке; вообще должно сказать, что, кроме Машеньки, никто не понимал и не ценил Гоголя как писателя. Гр игорий Ив анович Карташевский даже и не читал его; но я надеялся, что он может и должен вполне оценить Гоголя, потому что в молодости, когда он был еще моим воспитателем, он страстно любил "Дон Кихота", обожал Шекспира и Гомера и первый развил в моей душе любовь к искусству.

Ожидания мои не оправдались, что увидим впоследствии. Пятого ноября, я еще не сходил сверху, потому что до половины второго просидел у меня Кавелин, только что успели прибежать ко мне Вера и Машенька, чтоб послушать "Арабески" Гоголя, которые я накануне купил для Машеньки, как вбежал сам Гоголь, до того замерзший, что даже жалко и смешно было смотреть на него в то время стояла в Петербурге страшная стужа, по 23 градуса при сильном ветре ; но потом, согревшись, был очень весел и забавен с обеими девицами.

Сидел очень долго и просидел бы еще дольше, но пришел Ив ан Ив анович Панаев: Несмотря на то, что Гоголь показался всем очень веселым, внутренне он был чрезвычайно расстроен. Гоголь сказал, что насчет его уже начались сплетни и что он горит нетерпением поскорее отсюда уехать.

Очень просил, чтоб я с Верой и с ним съездил к его сестрам, и поручил мне в каждом письме писать к моей жене и Константину по пяти поклонов. Я был взволнован его положением и предложил ему все, что тогда у меня было, разумеется безделицу; он сказал что-то весьма растроганным голосом и убежал.

В тот же день я описал все подробно Ольге Сем еновнезаметив, что, вероятно, Гоголю надобно много денег, что все это, как я надеюсь, поправится, а в противном случае - я поправлю.

Во всем круге моих старых товарищей и друзей, во всем круге моих знакомых я не встретил ни одного человека, кому бы нравился Гоголь и кто бы ценил его вполне! Даже никого, кто бы всего его прочел! О, Петербург, о, пошло-деловой, всегда равно отвратительный Петербург! Вот, например, Влад имир Ив анович Панаев, тоже старый мой товарищ, литератор и член Российской академии, с которым, разумеется, я никогда о Гоголе не рассуждал, вдруг спрашивает меня при многих свидетелях: Опять написал что-нибудь смешное и неестественное?

В продолжение нескольких дней Гоголь еще надеялся на какие-то благоприятные обстоятельства; мы виделись с ним несколько раз, но на короткое время. Всякий раз уславливались, когда ехать к его сестрам, и всякий раз что-нибудь мешало. Наконец, 13 ноября обедал у нас Гоголь. Гр игорий Ив ановичкоторый успел прочесть кое-что из него и всю ночь хохотал от "Вия" Это не помешало ему быть вполне любезным по-своему с своим земляком.

Гоголь за обедом вдруг спросил меня потихоньку: Я, разумеется, сейчас объяснил дело, и Машенька, которой по нездоровью не было за столом, также и Веры, была сердечно утешена отзывом Гоголя. После обеда он смотрел портрет Веры, начатый Машенькой, и портрет нашей Марихен, сделанный Верой, и чрезвычайно хвалил, особенно портрет Марихен, и в заключение сказал, что им нужно коротко познакомиться с Вандиком, чтоб усовершенствоваться; оба друга были в восхищении.

Я объяснил ему, какое прекрасное существо Машенька К арташевская. После обеда Гоголь долго говорил с Гр игорием Ив ановичем об искусстве вообще: Все было так ново, свежо и истинно! И какой же вышел результат? Гр игорий Ив ановичэтот умный, высоконравственный, просвещенный и доступный пониманию некоторых сторон искусства человек, сказал нам с Верой: Это меня сердечно огорчило, и Вера печально сказала мне: После обеда, часов в семь, мы ушли с Гоголем наверх, чтоб поговорить наедине.

Когда я позвал Гоголя, обнял его одной рукою и повел таким образом наверх, то на лице его изобразилось такое волнение и смущение Нет, оба эти слова не выражают того, что выражалось на его лице! Я почувствовал, что Гоголь, предвидя, о чем я буду говорить с ним, терзался внутренне, что ему это было больно, неприятно, унизительно.

Мне вдруг сделалось так совестно, так стыдно, что я привожу в неприятное смущение, даже какую-то робость этого гениального человека, - и я на минуту поколебался: Но, взойдя наверх, Гоголь преодолел себя и начал говорить.

Его обстоятельства были следующие: Жуковский уверил его через письмо еще в Москве, что императрица пожалует его сестрам при выходе из института по крайней мере по тысяче рублей что, впрочем, я уже отчасти. С этой верной надеждой он приехал в Петербург, но она не сбылась по нездоровью государыни и неизвестно, когда сбудется. К довершению всего Гоголь потерял свой бумажник с деньгами, да еще записками, для него очень важными.

Об этом было публиковано в полицейской газете; но, разумеется, бумажник не нашелся именно потому, что в нем были деньги. Кроме того, что ему надобно было одеть сестер и довезти до Москвы, он должен заплатить за какие-то уроки Все кругом холодно, как лед, а денег ни гроша! У людей близких, то есть у Жуков ского и Плетн еваон почему-то денег просить не мог вероятно, он им был. Просить у других, не имея на то никакого права, считал он унизительным, бесчестным и даже бесполезным.

Хотя я живо помню, но пересказать не умею, как вскипела моя душа. Прерывающимся от внутреннего чувства, но в то же время твердым голосом я сказал ему, что я могу без малейшего стеснения, совершенно свободно располагать двумя тысячами рублей; что ему будет грех, если он хотя на одну минуту усумнится, что не он будет должен мне, а я ему; что помочь ему в затруднительном положении я считаю самою счастливою минутой моей жизни; что я имею право на это счастье по моей дружбе к нему; имею право даже на то, чтобы он взял эту помощь без малейшего смущения и не только без неприятного чувства, но с удовольствием, которое чувствует человек, доставляя удовольствие другому человеку.

Вместо ответа он благодарил Бога за эту минуту, за встречу на земле со мной и моим семейством, протянул мне обе свои руки, крепко сжал мои и посмотрел на меня такими глазами, какими смотрел, за несколько месяцев до своей смерти, уезжая из нашего Абрамцево в Москву и прощаясь со мной ненадолго. Я верю, что в нем это было предчувствие вечной разлуки Гоголь не скрыл от меня, что знал наперед, как поступлю я; но что в то же время знал через Погодина и Шевырева о моем нередко затруднительном положении, знал, что я иногда сам нуждаюсь в деньгах и что мысль быть причиною какого-нибудь лишения целого огромного семейства его терзала, и потому-то было так ему тяжело признаваться мне в своей бедности, в своей крайности; что, успокоив его на мой счет, я свалил камень, его давивший, что ему теперь легко и свободно.

Он с любовью и радостью начал говорить о том, что у него уже готово в мыслях и что он сделает по возвращении в Москву; что, кроме труда, завещанного ему Пушкиным, совершение которого он считает задачею своей жизни, то есть "Мертвые души", у него составлена в голове трагедия из истории Запорожья, в которой все готово, до последней нитки, даже в одежде действующих лиц; что это про давнишнее, любимое дитя, что он считает, что эта пиеса будет лучшим его произведением и что ему будет с лишком достаточно двух месяцев, чтобы переписать ее на бумагу.

Он говорил о моем семействе, которое вполне понимал и ценил; особенно о моем Константине, которого нетерпеливо желал перенести из отвлеченного мира мысли в мир искусства, куда, несмотря на философское направление, влекло его призвание.

Сердца наши были переполнены чувством; я видел, что каждому из нас нужно было остаться наедине. Я обнял Гоголя, сказал ему, что мне необходимо надобно ехать, и просил, чтобы завтра, после обеда, он зашел ко мне или назначил мне час, когда я могу приехать к нему с деньгами, которые спрятаны у моей сестры; что никто, кроме Константина и моей жены, знать об этом не. Гоголь, спокойный и веселый, ушел от. Я, конечно, был вполне счастлив; но денег у меня не.

Он отвечал мне, что завтра поутру приедет сам для исполнения моего "приказания". Эта любезность была исполнена в точности. В тот же вечер я не вытерпел и нарушил обещание, добровольно данное Гоголю; я не мог скрыть моего восторженного состояния от Веры и друга ее Машеньки Карташевской, которую любил, как дочь: Обе мои девицы пришли в восхищение. Зная от Бенардаки, который го числа сам привез мне поутру две тысячи рублей, что именно го Гоголь обещал у него обедать, я написал записку к Гоголю и велел человеку дожидаться его у Бенардаки; но Гоголь обманул и не приходил обедать.

На меня напало беспокойство и сомнение, что Гоголь раздумал взять у меня деньги. Замечательно, что этот грек Бенардаки, очень умный, но без образования, был единственным человеком в Петербурге, который назвал Гоголя гениальным писателем и знакомство с ним ставил себе за большую честь!

В этот же день, 16 ноября, обедали у Карташевских два тайных советника: Несколько раз разговор обращался на Гоголя. Боже мой, что они говорили, как они понимали его - этому трудно поверить! Я тогда же написал об них в письме к моей жене, что это были калибаны в понимании искусства, и это совершенная правда. Зная свою горячность, резкость и неумеренность в своих выражениях, я молил только Бога, чтоб Он дал мне терпение и положил хранение устам моим.

Я ходил по зале с В ерой и М ашенькойгде, однако, были слышны все разговоры, и удивлялся вместе с ними крайнему тупоумию и невежеству высшей петербургской публики, как служебной, так и литературной.

Брату Н иколаю Тимофеевичу было даже совестно за старинного его приятеля Хмельницкого, а Г ригорию И вановичу - за Маркова. Наконец, терпение мое лопнуло; я подошел к ним и с убийственным выражением сказал: Сядемте-ка лучше в карты! Я выбежал к нему навстречу и увел его наверх. Слава Богу, все исполнилось по моему желанию: Гоголь взял деньги и был спокоен, даже весел.

Он не приходил ко мне потому, что переезжал от Плетнева к Жуковскому во дворец. Впрочем, я не вполне поверил его словам, потому что на его переезд достаточно было одного часа, и у меня осталось сомнение, что Гоголь колебался взять у меня деньги и, может быть, даже пробовал достать их у кого-нибудь другого. На другой день мы назначили ехать с ним в Патриотический институт.

Должно упомянуть, что в это время вышли из печати вторые "Три повести" Павлова, что, сравнивая их с прежними, многие нападали на них, а Гоголь постоянно защищал, доказывая, что они имеют свое неотъемлемое достоинство: Наконец, го ездили мы с Верой и с Гоголем к его сестрам. Гоголь был нежный брат; он боялся, что сестры его произведут на нас невыгодное впечатление; он во всю дорогу приготовлял нас, рассказывая об их неловкости и застенчивости и неумении говорить.

Мы нашли их точно такими, как ожидали, то есть совершенными монастырками. Вера старалась обласкать их как можно больше; они были уверены, что в следующий четверг, 23 ноября, едут вместе с нами в Москву. Гоголь просил нас обмануть их, кажется, для того, чтобы заранее взять их из института, с которым они не хотели расстаться задолго до отъезда. Меньшая, Лиза, веселая и живая, была любимицей брата; может быть, и сам Гоголь этого не знал, но мы заметили.

Из института мы завезли Гоголя на его квартиру у Жуковского, который жил во дворце, потому что Гоголь, давши слово обедать с нами у Карташевских, сказал нам, что ему нужно чем-то дома распорядиться. Мы дожидались его с четверть часа и не вдруг заметили, что он бегал на квартиру для того, чтобы надеть фрак.

Гоголь сказал нам, что на другой день он перевозит сестер своих к княгине Репниной бывшей Балабинойу которой они останутся до отъезда. Гоголю совестно было оставлять их там слишком долго, и потому Гоголь просил меня ускорить наш отъезд из Петербурга.

Это приводило меня в большое затруднение, потому что судьба моего Миши не была устроена и отъезд мой мог быть отложен очень надолго; я не вдруг даже решился сказать об этом Гоголю, потому что такое известие было бы для него ударом. Ему казалось невозможным ехать одному с сестрами, которые семь лет не выезжали из института, ничего не знали и всего боялись. Впоследствии мы испытали на деле, что опасения Гоголя были справедливы. Последующие дни Гоголь не так часто виделся с нами, потому что очень занимался своими сестрами; сам покупал все нужное для их костюма, нередко терял записки нужных покупок, которые они ему давали, и покупал совсем не то, что было нужно; а между тем у него была маленькая претензия, что он во всем знает толк и умеет купить хорошо и дешево.

Когда же Гоголь сидел у меня, то любимый его разговор был о том, как он весною увезет с собою Константина в Италию и как благотворно подействует на него эта классическая страна искусства. Я предупредил его, что мы не можем скоро ехать и чтоб он нас не дожидался; Гоголь с тяжелым вздохом признался мне, что без нас никак не может ехать и потому будет ждать нашего отъезда, как бы он поздно ни последовал.

Очень жаловался на юродство институтского воспитания и говорил, что его сестры не умеют даже ходить по-человечески; он хотел на днях привезти их к нам, чтоб познакомить с сестрой Надиной и ее дочерьми.

Гоголь опять читал повести Павлова, опять многое хвалил и говорил, что они имеют свое неотъемлемое достоинство. Он сказал мне, между прочим, что здешние мерзости не так уже его оскорбляют, что он впадает в апатию и что ему скоро будет все равно, как бы о нем ни думали и как бы с ним ни поступали. Совестно было мне оставлять его долго в этом положении и отнимать у него время, которое, может быть, было бы творчески плодотворно в Москве.

К тому же сестры его грустили по институту, и дальнейшее пребывание их у княгини Репниной было для него тягостно. Но что же было мне делать? Нельзя же было мне пожертвовать для этого существенно важными обстоятельствами для собственного моего семейства. Он верно рассчитал, до чего должно было дойти его представление в течение четырех лет: Сосницкий сначала был недурен; много было естественности и правды в его игре; слышно было, что Гоголь сам два раза читал ему "Ревизора", он перенял кое-что и еще не забыл; но как скоро дошло до волнений духа, до страсти, говоря по-театральному, - Сосницкий сделался невыносимым ломакой, балаганным паясом.

На другой день поутру я поехал к Гоголю. Мне сказали, что его нет дома, и я зашел к его хозяину, к Жуковскому. Я не был с ним коротко знаком, но по Кавелину и Гоголю он хорошо меня.

Мое знакомство с немцами на сайте знакомств (часть 1)

Я засиделся у него часа два. Я не могу умолчать, несмотря на все мое уважение к знаменитому писателю и еще большее уважение к его высоким нравственным достоинствам, что Жуковский не вполне ценил талант Гоголя. Я подозреваю в этом даже Пушкина, особенно потому, что Пушкин погиб, зная только наброски первых глав "Мертвых душ".

Оба они восхищались талантом Гоголя в изображении пошлости человеческой, его неподражаемым искусством схватывать вовсе незаметные черты и придавать им такую выпуклость, такую жизнь, такое внутреннее значение, что каждый образ становился живым лицом, совершенно понятным и незабвенным для читателя, восхищались его юмором, комизмом - и.

Серьезного значения, мне так кажется, они не придавали. Впрочем, должно предположить по письмам и отзывам Жуковского, что впоследствии он уже понимал Гоголя. Жуковский также много говорил со мной о Милькееве, принимая теплое участие в его судьбе. Он читал мне многие его письма, которые несравненно лучше его стихов, имеющих также достоинство, хотя одностороннее. Письма Милькеева очень меня разогрели, и я разделял надежды Жуковского, не оправдавшиеся впоследствии.

Наконец, я простился с ласковым хозяином и сказал, что зайду узнать, не воротился ли Гоголь, которого мне нужно видеть. Но теперь пора уже ему гулять. И он провел меня через внутренние комнаты к кабинету Гоголя, тихо отпер и отворил дверь - я едва не закричал от удивления: Гоголь писал и был углублен в свое дело, и мы, очевидно, ему помешали; он долго, не зря, смотрел на нас, по выражению Жуковского, но костюмом своим нисколько не стеснялся.

Жуковский сейчас ушел, и я, скрепя сердце, сказал Гоголю, что мы поедем из Петербурга после 6 декабря; он был очень огорчен, но отвечал, что делать нечего и что он покоряется своей участи. Я звал его гулять, но он возразил, что еще рано. Я, увидев, что ему надобно было что-то кончить, сейчас с ним простился. Жалко было смотреть на бедного Гоголя. Мы условились с ним послезавтра в одно время приехать в Эрмитаж: Гоголь предлагал Верочке и Машеньке осмотреть картины Жуковского, между которыми были очень замечательные, и также его чудесный альбом, стоивший, как говорили, тысяч сорок; разумеется, это надо было сделать в отсутствие хозяина, что мои девицы находили не совсем удобным.

В Эрмитаже мы были 1 декабря с Панаевым до двух часов, а потом с каким-то чичероне вплоть до сумерек; уже в последних комнатах, перед самым выходом, встретили мы сестер Гоголя с старухой Балабиной и ее дочерью; но сам Гоголь не приезжал.

Сестры его сказали нам, что они сейчас от Жуковского; они, вероятно, осматривали картины и знаменитый альбом.

Я прочел "Жизнь", "Невский проспект", с некоторыми выпусками, и "Записки сумасшедшего". Григ орий Ив анович очень хвалил, а Машенька и Вера были в восхищении и тронуты до слез. До 6 декабря мы виделись с Гоголем один раз на короткое время.

Гоголь обвинял в моей неудаче свою несчастную судьбу, не хотел без меня ехать и жалел только о том, что я огорчен. Жестокие морозы повергли его в уныние, и вдобавок он отморозил ухо. Он хотел приехать ко мне на другой день; но я намеревался предупредить его, потому что он очень легко одет. Гоголь не стал дожидаться следующего дня; он приехал ко мне в тот же день после обеда, сильно расстроенный моею неудачей, и утешал меня, сколько мог, даже вызвался разведать об учителях Юнкерской школы.

Он так страдал от стужи, что у нас сердце переболело, глядя на. Фед ор Ив анович Васьков также вызвался ехать с нами. Они нетерпеливо желали уехать поскорее в Москву. Много раз уже назначался день нашего отъезда и много раз отменялся по самым неожиданным причинам, и Гоголь полагал, что именно ему что-то постороннее мешает выехать из Петербурга. Наконец, дня через два настоящего числа не знаю выехали мы из Петербурга. Я взял два особых дилижанса: Впрочем, в продолжение дня Гоголь станции на две садился к сестрам, а я - на его место к Васькову.

Несмотря на то, что Гоголь нетерпеливо желал уехать из Петербурга, возвратный наш путь совсем не был так весел, как путь из Москвы в Петербург. Во-первых, потому, что Васьков, хотя был самое милое и доброе существо, был мало знаком с Гоголем, и, во-вторых, потому, что последнего сильно озабочивали и смущали сестры.

Уродливость физического и нравственного институтского воспитания высказывалась тут выпукло и ярко. Ничего не зная и не понимая, они всего боялись, от всего кричали и плакали, особенно по ночам. Принужденность положения в дороге, шубы, платки и теплая обувь наводили на них тоску, так что им делалось и тошно и дурно.

К тому же, как совершенные дети, беспрестанно ссорились между собою. Все это приводило Гоголя в отчаяние и за настоящее и за будущее их положение; надобно сказать правду, что бедной Верочке много было хлопот и забот, и я удивлялся ее терпению. Я не знаю, что стал бы с ними делать Гоголь без нее: Жалко и смешно было смотреть на Гоголя; он ничего не разумел в этом деле, и все его приемы и наставления были некстати, не у места, не вовремя и совершенно бесполезны, и гениальный поэт был в этом случае нелепее всякого пошлого человека.

Один Васьков смешил меня всю дорогу своими жалобами. Мы пленили его описанием веселого нашего путешествия с Гоголем в Петербург; он ожидал того же на возвратном пути; но вышло совсем напротив. Когда Гоголь садился вместе с Васьковым, то сейчас притворялся спящим и в четверо суток не сказал ни одного слова; а Васьков, любивший спать днем, любил поговорить вечером и ночью.

Он заговаривал с своим соседом, но мнимоспящий Гоголь не отвечал ни слова. Всякое утро Васьков прекомически благодарил меня за приятного соседа, которого он досыта наслушался и нахохотался. На станциях, во время обедов и завтраков, чая и кофе, не слыхали мы ни одной шутки от Гоголя.

Он и Вера постоянно были заняты около капризных патриоток, на которых угодить не было никакой возможности, которым все не нравилось, потому что не было похоже на их институт, и которые буквально почти ничего не ели, потому что кушанья были не так приготовлены, как у них в институте.

Можно себе представить, что точно такая же история была в Петербурге у к нягини Репниной! Каково было смотреть на все это бедному Гоголю? Он просто был мученик. Наконец, на пятые сутки притащились мы в Москву. Натурально, сначала все приехали к. Гоголь познакомил своих сестер с моей женой и с моим семейством и перевез их к Погодину, у которого и сам поместился.

Тут начались наши почти ежедневные свидания. Третьего числа, часа за два до обеда, вдруг прибегает к нам Гоголь меня не было домавытаскивает из карманов макароны, сыр пармезан и даже сливочное масло и просит, чтоб призвали повара и растолковали ему, как сварить макароны. В обыкновенное время обеда Гоголь приехал к нам с Щепкиным, но меня опять не было дома: По необыкновенному счастью, я нашел свою прекрасную шубу, висящую на той же вешалке; хозяин дрянной шубы, которую я надел вместо своей, видно, еще но кончил своих дел и оставался почти уже в опустевшей зале Опекунского совета.

Чрезвычайно обрадованный, я возвратился весел домой, где Гоголь и Щепкин уже давно меня ожидали. Гоголь встретил меня следующими словами: Я же слышал, что вы такой славный мех подцепили, что в нем есть не только звери, но и птицы и черт знает что такое".

Когда подали макароны, которые, по приказанию Гоголя, не были доварены, он сам принялся стряпать; стоя на ногах перед миской, он засучил обшлага и с торопливостью, и в то же время с аккуратностью, он положил сначала множество масла и двумя соусными ложками принялся мешать макароны, потом положил соли, потом перцу и, наконец, сыр и продолжал долго мешать.

Нельзя было без смеха и удивления смотреть на Гоголя; он так от всей души занимался этим делом, как будто оно было его любимое ремесло, и я подумал, что если б судьба не сделала Гоголя великим поэтом, то он был бы непременно артистом-поваром. Как скоро оказался признак, что макароны готовы, то есть когда распустившийся сыр начал тянуться нитками, Гоголь с великою торопливостью заставил нас положить себе на тарелки макарон и кушать.

Макароны точно были очень вкусны, но многим показались не доварены и слишком посыпаны перцем; но Гоголь находил их очень удачными, ел много и не чувствовал потом никакой тягости, на которую некоторые потом жаловались.

В этот день бедный Константин должен был встать из-за стола и, не дообедавши, уехать, потому что он дал слово обедать у Горчаковых, да забыл. Особенно было это ему тяжело, потому что мы не переставали надеяться, что Гоголь что-нибудь нам прочтет; но это случилось еще не.

Во все время пребывания Гоголя в Москве макароны появлялись у нас довольно. На другой день получил я письмо от Ив ана Ивановича Панаева, в котором он от имени Одоевского, Плетнева, Враского, Краевского и от себя умолял, чтоб Гоголь не продавал своих прежних сочинений Смирдину за пять тысяч и новой комедии в том числеособенно потому, что новая комедия будет напечатана в "Сыне отечества" или "Библиотеке для чтения"; а Враский предлагает шесть тысяч с правом напечатать новую комедию в "Отечеств енных записках".

Я очень хорошо понял благородную причину, которая заставляла Гоголя торопиться с продажею своих сочинений, для чего он поручил все это дело Жуковскому; но о новой комедии мы не слыхали. Я немедленно поехал к Гоголю, и, разумеется, ни той, ни другой продажи не состоялось.

сочинение на тему история моего знакомства с гоголем

Под новой комедией, вероятно, разумелись разные отрывки из недописанной Гоголем комедии, которую он хотел назвать "Владимир третьей степени". Я не могу утвердительно сказать, почему Гоголь не дописал этой комедии; может быть, он признал ее в полном составе неудобною в цензурном отношении, а может быть, был недоволен ею как взыскательный художник.

Через несколько дней, а именно в субботу, обедал у нас Гоголь с другими гостями; в том числе был Самарин и Григорий Толстой, давнишний мой знакомый и товарищ по театру, который жил в Симбирске и приехал в Москву на короткое время и которому очень хотелось увидать и познакомиться с Гоголем.

Гоголь приехал к обеду несколькими минутами ранее обыкновенного и сказал, что он пригласил ко мне обедать незнакомого мне гостя, гр афа Вл адимира Соллогуба. Если б это сделал кто-нибудь другой из моих приятелей, то я бы был этим недоволен, но все приятное для Гоголя было и для меня приятно.

Дело состояло в том, что Соллогуб был в Москве проездом, давно не видался с Гоголем, в этот же вечер уезжал в Петербург и желал пробыть с ним несколько времени. Гоголь, не понимавший неприличия этого поступка и не знавший, может быть, что Соллогуб как человек мне не нравился, пригласил его отобедать у. Через несколько минут вошел Толстой и сказал, что Соллогуб стоит в лакейской и что ему совестно войти.

Я вышел к нему и принял его ласково и нецеремонно. Гоголь опять делал макароны и был очень весел и забавен. Соллогуб держал себя очень скромно, ел за троих и не позволял себе никаких выходок, которые могли бы назваться неучтивостью по нашим понятиям и которыми он очень известен в так называемом большом кругу. С этого дня Гоголь уже обыкновенно по субботам приготовлял макароны.

Он приходил к нам почти всякий день и обедал раза три в неделю, но всегда являлся неожиданно. В это время мы узнали, что Гоголь очень много работал, но сам он ничего о том не. Он приходил к нам отдыхать от своих творческих трудов, поговорить вздор, пошутить, поиграть на бильярде, на котором, разумеется, играть совершенно не умел; но Константину удавалось иногда затягивать его в серьезные разговоры об искусстве.

Я мало помню таких разговоров, но заключаю о них по письмам Константина, которые он писал около 20 января к Вере в Курск и к Мише в Петербург. Вот что он говорит в одном своем письме: Что это за художник! Как полезно с ним проводить время! Как уясняет он взгляд в мир искусства! Недавно я написал письмо об этом к Мише, серьезное и важное, которое вылилось у меня из души".

В это время приехал Панов из деревни; он вполне понимал и ценил Гоголя; разумеется, мы сейчас их познакомили, и Панов привязался всею своею любящею душою к великому художнику. Он скоро доказал свою привязанность убедительным образом. Они воротились, кажется, февраля, вероятно, в субботу, потому что у нас обедал Гоголь и много гостей. Достоверно, что во время их отсутствия, продолжавшегося ровно месяц, Гоголь нам ничего не читал; но когда начал он читать нам "Мерт вые души", то есть которого именно числа, письменных доказательств.

Легко может быть, что он читал один или два раза по возвращении нашем из Петербурга, от 23 декабря до 2 января, потому что в письмах Веры к Маш еньке К арташевской есть известие от 14 февр алячто мы слушали уже итальянскую его повесть "Анунциату" и что 6 марта Гоголь прочел нам уже четвертую главу "М ертвых д уш ". Восьмого марта, при многих гостях, совершенно неожиданно для нас, объявил Гоголь, что хочет читать.

Николай Гоголь. Опыт духовной биографии

Разумеется, все пришли в восхищение от такого известия, и все соединились в гостиной. Гоголь сел за боковой круглый стол, вынул какую-то тетрадку, вдруг икнул и, опустив бумагу, сказал, как он объелся грибков.

Это было начало комической сцены, которую он нам и прочел. Он начал чтение до такой степени натурально, что ни один из присутствующих не догадался, что слышит сочинение. Впрочем, не только начало, но и вся сцена была точно так же читана естественно и превосходно. После этого, в одну из суббот, он прочел пятую главу, а 13 апреля, тоже в субботу, он прочел нам, перед самой заутреней светлого воскресенья, в маленьком моем кабинете, шестую главу, в которой создание Плюшкина привело меня и всех нас в великий восторг.

При этом чтении был Армфельд, приехавший просто поиграть со мной в пикет до заутрени, и Панов, который приехал в то время, когда уже Гоголь читал, и, чтоб не помешать этому чтению, он сидел у двери другого моего кабинетца. Панов пришел в упоение и тут же решился пожертвовать всеми своими расчетами и ехать вместе с Гоголем в Италию. Я уже говорил о том, как нужен был товарищ Гоголю и что он напрасно искал.

  • «Гоголь и Аксаковы»
  • История моего знакомства с Гоголем,со включением всей переписки с 1832 по 1852 год

После чтения мы все отправились в Кремль, чтоб услышать на площади первый удар колокола Ивана Великого. Похристосовавшись после заутрени с Гоголем, Панов сказал ему, что едет с ним в Италию, чему Гоголь чрезвычайно обрадовался. Перед святой неделей приехала мать Гоголя с его меньшой сестрой. Взглянув на Марью Ивановну, - так зовут мать Гоголя, - и поговоря с ней несколько минут от души, можно было понять, что у такой женщины мог родиться такой сын.

Это было доброе, нежное, любящее существо, полное эстетического чувства, с легким оттенком самого кроткого юмора. Он была так моложава, так хороша собой, что ее решительно можно было назвать только старшею сестрою Гоголя. Натурально, М ария И вановна жила вместе с своими дочерьми также у Погодина. В это пребывание свое в Москве Гоголь играл иногда в домино с Конст антином и Верой, и она проиграла ему дорожный мешок sac de voyage. Гоголь взял обещание с Веры, что она напишет ему масляными красками мой портрет, на что Вера согласилась с тем, чтобы он прислал нам свой, и он обещал.

Я не говорил о том, какое впечатление произвело на меня, на все мое семейство, а равно и на весь почти наш круг знакомых, когда мы услышали первое чтение первой главы "Мертвых душ". Это был восторг упоения, полное счастье, которому завидовали все, кому не удалось быть у нас во время чтения, потому что Гоголь не вдруг стал читать у других своих знакомых.

Приблизился день именин Гоголя, 9 мая, и он захотел угостить обедом всех своих приятелей и знакомых в саду у Погодина. Можно себе представить, как было мне досадно, что я не мог участвовать в этом обеде: Несмотря на то, я приехал в карете, закутав совершенно свою голову, чтобы обнять и поздравить Гоголя; но обедать на открытом воздухе, в довольно прохладную погоду, не было никакой возможности.